К слову о первом российском правительстве

(Аннотация)

Когда сегодня речь заходит о деятельности первого российского правительства Ельцина – Гайдара на рубеже 1991-1992 годов, все сразу называют либерализацию цен и торговли. Она непосредственно затронула повседневную жизнь каждого россиянина и поэтому стала в сознании общества главным символом реформирования экономики того времени. Хотя это было далеко не единственное решение, обеспечившее преодоление кризисной ситуации в стране.

К ноябрю 1991 года, когда было назначено правительство, все рычаги экономической власти находились в руках не российских, а союзных ведомств. Россия после принятия декларации о независимости 12 июня 1991 года де-юре, а после провала августовского путча и де-факто обрела политическую независимость от союзного центра, но не имела ключевых атрибутов государственности - собственной валюты, государственного банка, таможни, армии. Союзные органы контролировали ключевые секторы экономики: всю оборонную и почти всю тяжелую промышленность, топливно-энергетический комплекс, подавляющую частью транспорта и связи, внешнеэкономическую сферу. В их ведении были золотовалютные запасы страны, финансы, «печатный станок», включая Госзнак, и таможню. Органы союзной власти находились в состоянии, близком к параличу, были деморализованы и беспомощны. Аппарат многих ведомств разваливался и все больше утрачивал способность осознанно распоряжаться предметами своего ведения. Но российские власти оказались в положении генералов без армии. Союзный центр не имел ни идей, ни стратегии, ни способности использовать формально находившуюся в его руках, но реально ускользавшую власть. Россия была лишена реальных рычагов и инструментов реализации своей возросшей политической силы, необходимых для воплощения реформаторских замыслов.

Приняв решение о разрыве с союзным центром, российские власти вступили в острую борьбу с ним за власть. Это была борьба не только с Горбачевым, но и с союзным номенклатурным аппаратом за контроль над основными ведомствами.

В разрабатываемых очертаниях рыночной экономики не было места для ведомства, занимавшегося всеобъемлющим планированием и распределением ресурсов. С 1989 года государственный план был отменен, разделен на две части: прогноз и государственный заказ. Минэкономики и отраслевые министерства продолжали пытаться диктовать свою волю предприятиям, навязывать им производственные программы. Кооперативы и первые частные магазины оставались инородным телом в огромном массиве государственной экономики.

То, что сохранялся старый дух, желание распределять ресурсы, планировать производство, управлять административными методами, было понятно. Эти люди занимались данной работой всю свою сознательную жизнь, знали реальное производство, какие мощности, ресурсы и резервы имеются на конкретном заводе, что от кого скрывается, как можно «нажать» на того или иного директора, чтобы он принял на себя «повышенные обязательства». Чиновник, который что-то распределял и контролировал, ощущал свою нужность и незаменимость в огромном государственном механизме. К нему приходили, кланялись, что-то приносили (пусть совершеннейшую мелочь - главным был факт, а не материальная ценность подношения). Нынешняя российская бюрократия традиции «держать и не пущать» унаследовала в полной мере, а уровень ее коррумпированности многократно превышает советский.

Общая картина экономического развала страны была ошеломляющей. В последние месяцы 1991 года инфляция носила преимущественно скрытый характер и выражалась не в прямом росте государственных цен, которые пытались как-то контролировать, а в тотальном дефиците.

Союзный бюджет разваливался, ни одна республика, кроме России, денег в него практически не давала. Финансовая система была разрушена. Быстро нарастал паралич хозяйственных связей, товарный рынок умирал. Имевшиеся товарные запасы повсеместно придерживались в ожидании еще большего повышения цен на них, чем создавался искусственный дефицит. Пытаясь вырваться из тисков тотального дефицита, руководители местных администраций препятствовали движению товаров, переводили на бартер отношения с другими областями.

Централизованное снабжение многими потребительскими товарами все больше опиралось только на импорт, завозившийся в счет иностранных кредитов и остатков золотовалютных резервов. К моменту распада СССР почти вся экономика страны была сориентирована на западные кредиты. От внешних займов зависело снабжение крупных городов продовольствием, товарами, животноводства кормами. После августовского путча основные кредитные линии были заморожены, поставки за счет кредитов постепенно прекратились. Весь этот поток в четвертом квартале 1991 года практически пересох.

От полученных гигантских кредитов не осталось и следа, а внешний долг с 1988 года вырос почти в 3 раза. При этом огромные платежи по внешней задолженности, включая проценты, приходились уже на 1992-1993 годы.

Предшественники не только сделали неплатежеспособным само государство, но и растратили валютные средства российских предприятий, хранившиеся во Внешэкономбанке. Проценты по взятым ранее кредитам платили за счет получения новых кредитов – самоубийственная политика. Но и она была уже невозможна в конце 1991 года.

Ситуация с долгами и с золотовалютными резервами из-за засекреченности информации стала для нового правительства неожиданным и тяжелым ударом. Выход был в том, чтобы резко сократить валютные расходы государства и дать предприятиям возможность самим зарабатывать валюту, находить средства для импорта, то есть максимально либерализовать внешнеэкономические связи.

С приближением зимы над страной все отчетливее нависала угроза голода и холода, особенно в индустриальных центрах, а с ней и угроза массовых социальных потрясений. Отовсюду поступали сообщения об огромных перебоях с самыми необходимыми продуктами, даже за хлебом и молоком выстраивались многочасовые очереди. В магазинах за ненадобностью закрылись мясные и гастрономические отделы. В некоторых городах вспыхивали стихийные «табачные бунты». В отдельных регионах продовольствия оставалось буквально на считанные дни. Драматическим было положение и с запасами топлива.

Позднее пришлось выслушивать упреки в том, что правительство выбрало неверный курс, реформы нужно было начинать менее радикально, двигаться медленнее и осмотрительнее. И сегодня их высказывают не только противниками любых перемен, мечтающие о возврате административно-распределительной экономики. Но общую логику реформ, последовательность конкретных шагов диктовала драматическая ситуация того времени, она не оставляла свободы выбора.

Реальной практики реформ на территории бывшего СССР не было. Зато был развал хозяйства огромной страны, напичканной ядерным оружием и лишь обретающей свою новую государственность и политическую независимость.

Очень скоро нам стало ясно, что действенных и одновременно адекватно воспринимаемых обществом административных рычагов спасения ситуации у нас просто нет. Некоторые специалисты предлагали Б.Н. Ельцину вариант «военного коммунизма»: уполномоченные с особыми правами на заводах, полупринудительное изъятие зерна у сельхозпроизводителей, тотальная система государственного распределения, карточки для населения. Такой путь был не просто неприемлем по идейным соображениям, а неосуществим на практике. Старая административная система управления, базировавшаяся на тотальном партийном и «гэбэшном» контроле, была разрушена. Новая российская государственная машина и система управления только создавались и были слишком слабы для реализации подобных подходов. К счастью, у Ельцина хватило мудрости отвергнуть подобные предложения.

Да и отношения с другими советскими республиками, хозяйственные связи с которыми имели существенное значение для экономики России, на административно-принудительных методах были уже невозможны. Как, впрочем, и китайский вариант постепенных реформ под жестким административным контролем. Разницу в ситуации двух стран того времени наглядно демонстрируют драматичные события на площади Тяньаньмэнь в Пекине, когда китайская армия по приказу высшего государственно-партийного руководства подавила танками выступление оппозиционной молодежи. Советская армия и даже спецслужбы в августе 1991 года в Москве стрелять в людей отказались.

Оставался один шанс - максимально быстро запустить саморегулирующиеся рыночные механизмы экономического развития, пробудить инициативу людей, заставить зашевелиться предприятия, стимулировать извлечение из закромов запасов сырья, материалов, товаров, активизировать внутреннюю и внешнюю торговлю. Иными словами, нужно было побудить экономических субъектов действовать не из-под палки, а потому, что им это выгодно или дает надежду на выживание. Такая логика обусловила конкретные меры правительства - максимально либерализовать экономические отношения, дать свободу производителю, поставщику, торговцу, экспортеру и импортеру, финансовому сектору.

Либерализация цен и торговли была лишь одним из элементов проводимой политики. Она позволяла в кратчайшие сроки хотя бы частично насытить рынок товарами. В то же время либерализация цен была вынужденной реакцией на сложившуюся ситуацию. Частичная либерализация цен началась еще при последнем премьере союзного правительства В.С.Павлове. Были отпущены оптовые цены, почти треть розничных цен на товары не первой необходимости, не регулировались цены в кооперативном секторе и на колхозных рынках. Появился огромный псевдокооперативный рынок. При заводах создавались кооперативы - как правило, родственников и друзей директора. Через них реализовывалась значительная часть продукции предприятия по нерегулируемым государством ценам.

Чтобы держать розничные цены, когда оптовые отпущены, нужны такие субсидии, каких и в лучшие времена у страны не было. Все это определяло резкий рост скрытой инфляции. Скрытой, потому что формально государственные цены как будто существовали и оставались на стабильном уровне, но товаров по ним в торговле не было. Кроме того, в условиях паралича управления огромная часть товаров, цены на которые формально были регулируемыми, перетекала на «черный рынок», и цены на них становились бесконтрольными. Скрытая инфляция принимала открытые формы. В дефицитной экономике при пустых прилавках человеку безразлично, по какой цене нет товаров, главное - по какой цене их может достать.

В такой ситуации удерживать цены административным путем уже невозможно, да и бесполезно. Оставалось открыто признать, что российский розничный рынок абсолютно разрушен, удержать цены правительство просто не может - у него для этого нет ни финансовых, ни административных возможностей. Решение о либерализации цен было лишь честной констатацией сложившегося положения. Но на такую констатацию не решился, ни один предыдущий премьер. В то же время в освобождении цен заключался важный стратегический момент. Оно имело огромное значение для создания механизмов рыночной экономики, в которой свободные цены играют колоссальную роль, давая производителю и потребителю информацию о реальных потребностях и возможностях рынка.

Что касается упрека в том, что либерализация цен проходила до того, как была создана конкурентная среда, а нужно было вначале заняться демонополизацией экономики, приватизацией, аграрной реформой и только после этого освобождать цены. С абстрактной точки зрения преимущества такой последовательности неоспоримы. Гораздо привлекательнее сначала демонополизировать экономику, создать эффективного собственника, заставить его действовать в конкурентной среде, а затем либерализовать цены. Причем отпустить их все и сразу, и быть уверенным, что выше определенного предела они не прыгнут - не позволят законы свободного рынка, механизмы конкуренции. Но и с точки зрения теории в такой постановке есть большой изъян. В отсутствие свободных цен собственник, точнее производитель, не получает адекватные сигналы рынка, главными из которых являются складывающиеся на нем цены.

Невозможно было абстрагироваться от каждодневного ухудшения положения экономики, которое требовало радикальных мер. Приватизация - процесс длительный. К тому же между формальной приватизацией и появлением действительно конкурентной среды, эффективных собственников проходят годы. Даже так называемая обвальная приватизация с ее сверхвысокими темпами потребовала нескольких лет. И сегодня еще не завершена демонополизация экономики, не создана полностью конкурентная среда. Поэтому в конце 1991 года рассчитывать на то, что можно исподволь готовить экономику к либерализации цен, не приходилось.

Прессинг крайне жесткого лимита времени усугублялся тем, что запас терпения населения был на исходе. Он был исчерпан многолетними горбачевскими разговорами об экономической реформе, не подкрепленными реальными переменами. Провал августовского путча и обретение Россией самостоятельности дали россиянам новый импульс надежды. Этот кредит доверия требовал от новой власти быстрых и радикальных шагов.

Логика экономических решений диктовалась чрезвычайно высоким уровнем инфляции и развалом финансовой системы. Если не добиться финансовой стабилизации, не избежать финансового краха, то до глобальной задачи - создания основ рыночной экономики – дело вовсе не дойдет. В условиях, когда инфляция угрожала перейти в галопирующую, невозможно всерьез говорить о развитии производства, инвестиционной активности, структурной перестройке. Сначала нужно было добиться того, чтобы деньги обрели реальную покупательную способность, поэтому вынужденно следовало основной упор сделать не на стимулирование роста производства и его обновление, а на борьбу с инфляцией, оздоровление финансов, снятие гигантского «денежного навеса». Необеспеченная товарами денежная масса давила на рынок, искажала структуру спроса, деформировала структуру производства.

Одной из политических ошибок было то, что правительство не объявило публично, в каком катастрофическом положении находилась тогда страна, не объяснило, до какого уровня развала экономики довели ее своей нерешительной и одновременно авантюрной политикой прежние руководители, почему без радикальных мер уже не обойтись.

Нечаев Андрей, специально для Суда нет.