«Следствие и суд в дореформенной России»

 

Ольга Эдельман. Журнал
«Отечественные записки» № 3, 2008 год. 

 

 

В 1832 году был издан Свод законов Российской Империи. Это был первый кодекс русских законов после Соборного уложения 1649 года, средневекового и глубоко устаревшего уже в XVIII веке после петровских преобразований. Автор подчеркивает, что до начала 30-х годов XIX столетия империя прекрасно обходилась без кодекса законов. Отечественные законы и институций того времени выглядели средневековым варварством.

Судебная власть формально была отделена от исполнительной, но состязательного судебного процесса не было, не было адвокатского сословия и процессуального кодекса. Пытки подследственных были запрещены при Александре I, но даже к концу его царствования ревизии то и дело изымали в провинциальных полицейских участках рогатки, колодки и прочий нелегальный пыточный инвентарь.

Суд был чрезвычайно бюрократизирован и сводился к приложению судьей и судейскими чиновниками законов к представленному следствием изложению дела. Что порождало взяточничество, коррупцию и судебное волокитство. Налицо была некодифицированность законов: каждый следующий самодержец издавал новые указы, но никто не отменял старых. Таким образом, на один и тот же случай можно было сыскать множество взаимоисключающих законодательных актов.

Николай I столкнулся с этим в ходе дела декабристов. Для него были подготовлены выписки из могущих подойти к делу указов, артикулов, аналогичных дел (за аналог брали дело Пугачева — более свежих политических процессов не было). Оказалось, что в разное время и по разным поводам изданные законы предоставляют набор возможностей в диапазоне от колесования бунтовщиков или варки в кипящей смоле до какой-нибудь нестрашной кары вроде ссылки на жительство в свое имение. Собственно, после этого Николай I и распорядился приступить к работе над Сводом законов. Что еще не означало принципиального реформирования судебной системы.

Тогдашние вольнодумцы, а вслед за ними и позднейшие исследователи увязывали законодательный беспорядок, судебные злоупотребления и отсутствие правового порядка, правовой базы и правосознания с исходной сущностью самодержавия. Формально самодержец не был и не мог быть стеснен никакими законами; отсюда вытекала принципиальная невозможность выстроить структуру власти на прочных правовых (законных) основаниях, ибо это подразумевает наличие конституции, регламентирующей и ограничивающей полномочия верховной власти. С другой стороны, несмотря на абсолютизм, государство тем не менее существовало и функционировало. В основе его устройства лежали какие-то свои правила, не совпадающие с принципами писаного права, но тем не менее очевидно упорядоченные. Царь в своих действиях и решениях руководствовался общепринятыми понятиями о должном и правильном, оглядываясь на мнение своего окружения.

Равным образом и вся государственная машина при явно недостаточной законодательной регламентации должна была действовать, опираясь на некий неписаный порядок, — иначе невозможно объяснить, каким образом она вообще функционировала. Такой установленный обычаями порядок известен историкам феодализма под названием обычного права.

В жизни сравнительно молодой Российской империи (от Петра до эпохи великих реформ — полтора столетия) традиционные, привычные способы разрешения дел продолжали существовать, определяя технологию повседневного управления. Это в немалой степени относится и к области судопроизводства. Потому-то и слабо были прописаны процессуальные нормы: как вести дело, ими так было понятно.

Автор видит сложности для исторического исследования в том, что можно проследить эволюцию законодательства, сравнивая ее с нормами классического права и зарубежными аналогами. Но вот как эти законы работали на практике, можно выяснить, лишь проанализировав массу судебно-следственных дел. Что чрезвычайно трудоемко. Более-менее этот вопрос изучен у нас в применении к истории политического сыска. С делами общеуголовными и гражданскими — сложнее. Понятно, впрочем, что, хотя в ведении политических дел была своя специфика, все же они в общих чертах воспроизводят процедуру уголовного следствия.

Судебные реформы навсегда

В допетровское время, когда дела вершились по Соборному уложению, процесс выглядел примерно так. Жалобщик, истец, подавал властям челобитную с изложением сущности иска. Доказательствами по делу могли служить показания сторон и свидетелей, письменные документы, результаты обыска. Показания сторон давались поочередно и записывались в судный список. В важных случаях, и почти непременно в «государевых делах», т. е. политических (категория, впервые введенная в отечественное законодательство именно Уложением 1649 года), прибегали к пыткам, причем пытали не только подозреваемого, но и изветчика, а в политических делах с него и начинали. Пытки могли применить и к свидетелям, опять же в первую очередь при политическом розыске: в делах такого рода грань между свидетелем и соучастником особенно тонка. Впрочем, признание обвиняемого главным доказательством не считалось, дело решалось по совокупности. Решить дело окончательно мог сам судья, а мог доложить его следующей инстанции (приказу, Боярской думе или царю). Выигравшая сторона получала специальную «правую грамоту».

Общая канва этой процедуры сохранялась и в XVIII веке. Терминологически различались расследование и розыск. Начиналось дело с расследования — допросов сторон и свидетелей, часто под присягой, затем очных ставок. Существовало понятие «повальный обыск» — поголовный опрос возможных свидетелей, скажем всех жителей селения, причем выясняли не только непосредственные обстоятельства дела, но и контекст: характер и репутацию действующих лиц, их отношения и т. д.

Если расследование не проясняло дела окончательно (степень ясности определяли руководители следствия), прибегали к розыску — это уже в застенке. Порядок применения пыток был регламентирован. Сначала допрашиваемому только грозили ими, затем приводили в застенок и ставили возле орудий пыток (чаще всего это была дыба), устрашая их видом, и, если все же не получали желаемого признания, приступали к самой пытке. По закону пытать полагалось троекратно (в три приема, которые могли быть разделены продолжительным промежутком времени, когда подследственного лечили), но на практике случалось и больше. Результатом следствия становилось дело с записями допросов, для суда на его основании составлялся доклад с изложением обстоятельств дела — прообраз обвинительного заключения.

Тайный политический сыск велся в специализированных органах — Преображенском приказе (сохранился с допетровского времени до 1729 года), Тайной канцелярии (с 1718 года), а также в создававшихся по конкретным случаям следственных комиссиях. Обычным судам и полиции браться за дела «по ведомству государственной безопасности» строжайше воспрещалось, доносчиков по таким делам требовалось, ни о чем не спрашивая, препроводить по принадлежности, в крайнем случае — взять у них и переслать письменный донос, запечатанный ими самими. Дела этой категории подлежали решению царем, но на практике, конечно же, сортировались на важные и не важные, последние разрешались по накатанной процедуре самими чиновниками. Приговор выносился по записке (докладу) о деле. Если дело представлялось важным, часть допросов по нему могла проводиться в царском присутствии.

После замены приказной системы коллегиями суды перешли в ведение Юстиц-коллегии, она же стала апелляционной инстанцией. Правительствующий Сенат (1711), первоначально щедро наделенный Петром статусом законосовещательного органа и рядом важных руководящих функций, в том числе и ролью высшей судебной инстанции, в последующие царствования утратил их одну задругой, за исключением судебной, которая при Александре I (1803) превратилась практически в основное содержание деятельности Сената. Петром I были основаны органы прокуратуры (1722), надзиравшие за деятельностью Сената, коллегий, а в губерниях появились прокуроры при надворных судах. В дальнейшем они действовали, но властных полномочий имели немного. По чину губернский прокурор был ниже губернатора и председателей судебных палат, приравнивался к судейским чинам средней руки, за которыми и мог надзирать.

С местными судебными органами в XVIII веке много мудрили. После реформы местного управления 1775 года появились в уездах суды первой инстанции — уездный суд (для дворян), городской магистрат (для горожан), нижняя расправа (для не помещичьих крестьян); в губерниях суды второй инстанции — палаты уголовного и гражданского суда (общесословные), верхний земский суд (для дворян), губернский магистрат (для горожан), верхняя расправа (для не помещичьих крестьян). Кроме того, совестные суды, общесословные, рассматривали дела с целью примирения сторон (тяжбы между родственниками), а также всякие запутанные истории: преступления безумных, несовершеннолетних, несчастные случаи, «колдовские дела». В Москве и Петербурге верхние и нижние надворные суды обслуживали столичных чиновников и разночинцев. Военнослужащих судили военно-судные комиссии (создавались по мере надобности при частях из командных чинов и аудиторов). Особые ведомственные суды были для духовенства. Наконец, большинство дел крепостных крестьян разрешались непосредственно помещиком, по-домашнему.

Павел I, как только взошел на престол, решительно сократил число этих учреждений. Губернские сословные суды ликвидировались, уездный суд превращался в общесословный, палаты гражданского и уголовного суда объединялись в палаты суда и расправы. Через несколько лет Александр I часть упраздненных органов вернул (сословные уездные суды для дворян и крестьян и др.).

Примерно наказать

Запрещение пыток в царствование Александра I поставило в тупик полицейских и судебных чиновников: они не представляли себе, как же в создавшихся новых условиях вести следствие, преступников изобличать? Не существовало методов работы. Криминалистика делала первые шаги. Возникла неожиданная парадоксальная пауза между гуманными требованиями времени и возможностями технологий дознания.

Следствие над декабристами, пришедшееся на этот период, было во многом архаично и подчинено традициям предшествовавшего века. Любопытно, что оно не знало подразделения на обвиняемых и свидетелей. Практически все, кого привлекали к делу, были арестованы как подозреваемые. Часть их впоследствии была осуждена, часть оправдана. Подозреваемых арестовывали, доставляли в Зимний дворец. Там генерал член Следственного комитета снимал с них первый допрос, протокол которого писал сам и давал на подпись допрашиваемому. Затем их отправляли в крепость, откуда водили на допросы в присутствии всего Комитета. Список вопросов готовился заранее, ответы давались устно, потом те же вопросы присылались узнику в каземат для собственноручных письменных ответов. Если возникали противоречия в показаниях разных лиц, то этих людей допрашивали повторно, а в случае надобности сводили на очную ставку. Очная ставка была крайней мерой для прояснения разноречий. Но если оба допрашиваемых упирались и каждый так и стоял на своем, а больше свидетелей не было, наступал предел возможностей следствия. Вопрос так и оставался невыясненным. В старые времена вслед за очными ставками последовали бы пытки. Теперь же следовало осознание невозможности выяснить истину.

Декабристов осудили, но для Николая I все это послужило поводом к серьезным выводам. Не о качестве следствия, здесь он ничего поделать не мог. Он учредил орган политического сыска — III Отделение собственной Его Императорского Величества канцелярии; распорядился приступить к составлению Свода законов (работа велась во II Отделении собственной канцелярии под руководством Михаила Сперанского).

Законы были кодифицированы, снабжены великолепными предметными указателями. Устаревшие законы в Свод не включили, тем самым отменив. Это было некоторое упорядочение, но никак не переход в «правовое пространство». Шефу III Отделения Бенкендорфу приписывают чеканную формулу: «Законы пишутся для подчиненных, а не для начальства». И, похоже, большинству населения Российской империи такое положение дел казалось нормальным. Напротив, когда завелись всякие прокуроры-адвокаты, сложные процессуальные нормы, это расценивалось не столько как система охраны гражданских прав, сколько как бюрократическая казуистика, пустопорожние формальности. Потому что сознание, ориентированное на нормы обычного права, мыслит категориями не Закона, а Справедливости, понимаемой на уровне простого здравого смысла. В сущности, именно на нем (в идеале) и было основано традиционное дознание.

Глубокая, вековая подкладка традиционного мышления аукнулась после революции, когда формально-юридические достижения цивилизации с ничем не стесняемой легкостью полетели в тартарары. Чрезвычайки, тройки, Особое совещание, упрощенное судопроизводство; прокурор формально есть, но малопонятно, зачем; конституционные нормы с легкостью отменяются временными и чрезвычайными постановлениями; практически применяются и почти легализуются пытки; генеральный прокурор проповедует средневековую теорию насчет «признания вины как царицы доказательств», а глава Верховного суда предлагает провести процесс «без участия обвинения и защиты».

Советские люди, как отмечает Ольга Эдельман, никогда толком не знали, в какую инстанцию по какому поводу следует обращаться. Сознание предпочитало оперировать общей категорией «начальство», не желая вникать в подробности разделения властей, ведомств и уровней. Это сложное, трудноистребимое наследство.